Газета «Республика Башкортостан»

«Пробуждение» из тируара

Никто не отменял вечные ценности: патриотизм, доброту, ум, смелость, любовь, умение сопереживать...

Старинный бювар.
Старинный бювар.
Автор: Галина ФАДЕЕВА
Фото: из открытых источников
версия для печати
Старинный бювар.

Домашнее воспитание в 50 — 60-е годы еще сохраняло традиции дореволюционных гимназий и практицизм первых лет советской власти. По крайней мере, я могу утверждать, что изучение букваря и первые уроки по технике лыжного хода я познавала уже в четыре года.

Отец, 1908 года рождения, поставил меня на лыжи в скверике возле Дворца имени Серго Орджоникидзе и в течение 30 — 40 минут прогуливался параллельно лыжне. Его старшая сестра, тетя Нина, будучи на два года старше моего отца, по вечерам учила меня азам рисования, лепки, преподавала гуманитарные науки. Делала она это ненавязчиво, легко, как когда-то обучали и ее.

«Волшебные» слова

Красивым фигурным ключиком тетя Нина открывала выдвижной ящик старинного письменного стола. Ящичек этот назывался тируаром (от французского глагола tirer — тянуть, вытягивать). Она извлекала из его глубин несколько литературных журналов, толстый блокнот и прабабушкин, вышитый бисером бювар (от французского buvard — папка или род портфеля для канцтоваров). Меня завораживали незнакомые слова, и я с любопытством заглядывала в этот самый бювар. Фактически в моих руках был самодельный, искусно сшитый портфель, в котором хранились чистые листы бумаги, письма бабушки и дедушки, дамский альбом для рисунков и дружеских пожеланий, карандаши, точилка, миниатюрные записные книжечки, нож для разрезания бумаги, перья для ручек и два гусиных пера, которыми писали в XIX веке.


Слова «тируар» и «бювар» казались мне какими-то сказочными, вроде «крибли крабли бумс», и я ожидала встречи с волшебством. Тетя Нина клала передо мной конфету или пару грецких орехов (мяч, яблоко, плюшевого медведя...). Сначала на листке бумаги я рисовала предложенный предмет, потом печатными буквами переписывала название нарисованного. Со временем задания усложнялись. К школе я уже умела считать, читать, писать печатными буквами, но главное, к чему я так страстно стремилась... я пробовала писать гусиным пером! Перед моими глазами была фотография прапрабабушки с дарственной надписью на паспарту моей будущей бабушке: «Дорогой мнученьке Верочке от бабушки
А. Орешниковой. г. Казань. Снималась Октября 2 1858 года». Витиеватый почерк с завитушками, с угловатыми росчерками казался оригинальным узором, который мне хотелось повторить. Пока я осваивала гусиное перо и старательно выписывала свое имя, имя бабушки, прапрабабушки, тетя Нина рассказывала мне о днях, проведенных ею у своих родственников в Казани.


Настоящим образцом каллиграфического почерка являлись записи, сделанные бабушкиным кузеном Сергеем Курчеевым на страницах ее альбома. Завитушки и росчерки здесь отсутствовали, но зато ровные строки написанного легко могла прочитать и я. Скопировать эту красоту мне, к сожалению, не удалось, однако благодаря своему любопытству я заочно познакомилась с дядей Сережей, а заодно и с поэзией Фета и Тютчева, чьи стихи он цитировал.

Старые журналы

Достаточно потрепанная стопочка литературных журналов дореволюционной поры прошла через детские руки моего отца, его сестры Нины, младших братьев и сестер. Начиная со «Светлячка», «Жаворонка», «Задушевного слова» и заканчивая «Нивой» с приложениями. Развитие детей тех лет предусматривало постепенное знакомство их с миром животных, растений, русских сказок, религиозных праздников, подводя девочек и мальчиков к самостоятельному осмыслению исторических событий, пониманию своих обязанностей как гражданина. Тетя Нина повела меня знакомым ей путем.


Я быстро запомнила набранные крупным шрифтом сказки, легко пересказывала их, а вскоре уже самостоятельно могла читать. В журналах, кроме литературных жанров и рекламных объявлений, публиковались иллюстрации, рисунки и портреты известных личностей. В журнале «Пробуждение» за 1915 год мое внимание привлекла фотография красивого военного с аксельбантами. Это был поэт К. Р. Под инициалами скрывался Константин Константинович Романов, внук Николая Первого, — талантливый поэт, переводчик, драматург. Здесь же помещено его стихотворение: «Я баловень судьбы. Уж с колыбели...» Небольшое по размеру очень милое произведение, слегка пафосное... Почему-то оно привлекло мое внимание, и я его заучила.


Политическая оттепель середины 60-х годов прошлого столетия носила весьма условный характер. По-прежнему церковь была отделена от государства, царские династии в школах не изучались, а за посещение культовых заведений можно было лишиться партбилета. В нашей семье партийных людей не было, однако иконы в уголке спальни во время визита гостей на всякий случай закрывали белой шторкой.

«Я заслужу доверье и любовь»

День рождения отца всегда отмечали шумно, большой компанией, с музыкой и танцами. Была середина лета 1965 года, окна распахнуты настежь. Среди гостей — папины друзья: егерь и инспектор рыбнадзора, двоюродный брат — преподаватель на курсах марксизма-ленинизма, кто-то из сослуживцев отца с женами и соседи. Когда вышли из-за стола и перешли к культурной программе, между танцами и дружным исполнением песни «Из-за острова на стрежень...» тетя Нина решила похвастаться моими успехами. На суд общества вынесли мои поделки из пластилина: Маша и три медведя. Преувеличенно восторженные комплименты воодушевили меня, и я решила почитать дядям и тетям стихи. Вообще репертуар у меня был достаточно солидный и на любой вкус, но тут торжественность момента требовала чего-то из гражданской лирики. Не объявляя автора, я начала читать стихотворение К. Р. Разговоры постепенно стихли, раскрасневшиеся лица обратились в мою сторону. Последнее четверостишие прозвучало при полной тишине:


Но пусть не тем,
что знатного я рода,
Что царская во мне струится кровь,
Родного православного народа
Я заслужу доверье и любовь.


Наша соседка, парторг районной поликлиники, удивленно вскинула брови. Отец кашлянул и предложил выпить. Далее — как в плохом театре... Тетя Нина схватилась за сердце и медленно опустилась на диван. Мама сердито покосилась на нее и прошипела: «Макаренко!» Я решила уточнить: «Это не Макаренко! Это Константин Романов написал, внук Николая Первого». Тут уже не выдержал специалист по марксизму-ленинизму: «Галочка, ты ведь, наверное, пионерка? Нет еще? Ну, все равно ты должна знать, что с царями, слава богу, мы покончили. Тьфу! Я хотел сказать, что силами большевиков мы покончили. Как тебе не стыдно читать стихи ... тиранов, эксплуататоров?! Где ты нашла эту мерзость?» Поняв по моему вдохновленному лицу, что я сейчас расскажу не только, «где нашла», но и продолжу выступление с произведениями явно не советского периода, тетя Нина схватила меня в охапку и утащила на кухню. «Попей чай с пирогом и сразу же в постель. Дернула тебя нелегкая с Романовым этим окаянным! Не те здесь люди собрались, девонька! Не те ...» Тетушка погладила меня по голове и суетливо перекрестилась: «Господи, спаси, сохрани и помилуй нас!».

Всё проходит... и возвращается

После того дня рождения отца тетя Нина спрятала старинные журналы в большую дорожную корзину, которая запиралась на замок. Я уже позабыла об их существовании, но когда после смерти моей тетушки отец выбрасывал ее вещи, среди прочих, как ему казалось, ненужных бумаг и книг я обнаружила знакомые журналы. К сожалению, мне удалось спасти лишь небольшую часть записок деда, дневники бабушки и тети Нины, несколько экземпляров журналов «Пробуждение» и «Задушевное слово». Прабабушкин бювар почти полностью потерял форму, бисер рассыпался. Но сохранилось его содержимое: письма и всякая канцелярская мелочь.


Недавно в интернете я узнала, что дореволюционные журналы выпустили репринтным изданием. Можно спорить о современных методах воспитания детей, критиковать или не критиковать образование в царской России, но... никто не отменял вечные ценности: патриотизм, доброту, ум, смелость, любовь, умение сопереживать. Все это отражено в произведениях известных и малоизвестных авторов, печатавшихся в этих журналах.


В моем (уже современном!) тируаре по-прежнему хранятся дорогие сердцу вещицы. Их касались руки моих предков, они сохранили аромат своей эпохи. Листая пожелтевшие от времени страницы журналов, с улыбкой вспоминаю первые впечатления от прочитанного, реакцию подружек, с которыми я делилась мыслями, слова взрослых, для которых детская периодика дореволюционных лет казалась чем-то враждебным. Мне повезло, я выросла среди людей, получивших образование в царских гимназиях и институтах. Они чуточку по-другому говорили, одевались, их поступки в советское время были не всегда понятны строителям социализма... И еще. Этим замечательным людям удалось, если так можно выразиться, реанимировать мою историческую память и привить любовь к Старине.

Опубликовано: 18.04.19 (11:13)
Статьи рубрики Социум
Старый мост, старая набережная.    

Написать комментарий



Вернуться