Газета «Республика Башкортостан»

Иные миры Валерия Гринькова

Человек живёт, пока есть интерес, считает артист

Сцена из спектакля «Дом для сумасшедших».
Сцена из спектакля «Дом для сумасшедших».
Автор: Елена ШАРОВА
Фото: с сайта театра
версия для печати
Сцена из спектакля «Дом для сумасшедших».

Верно говорят, что женщина любит ушами. От глубокого, чуть хрипловатого баритона народного артиста РБ Валерия Гринькова по коже бегут мурашки, как-то пропадает суть разговора, и хочется услышать, скажем, сонет Шекспира. Между тем в Русском драмтеатре, где артист, отметивший недавно 70-летие, играет вот уже около 30 лет, в его репертуаре роли самого разного характера. И столь узнаваемый голос никак не мешает ему открывать зрителям многочисленные грани своего таланта.

Высший пилотаж актёра

— Вы родились в замечательном театральном городе Свердловске. Атмосфера его подействовала или что еще — почему вы в актеры подались?


— Случайно. Я ведь даже в школьной самодеятельности не участвовал. От всего этакого был страшно далек: заканчивал школу с физико-математическим уклоном, честно собирался в химико-технологический институт. Друг мой поступал в театральное училище. Я пошел за компанию, морально поддержать. Захожу в училище. Народу! Человек двести на место. Кто бледный, кто раскрасневшийся, что-то бормочут.


Может, я такой впечатлительный, но только эта атмосфера меня зацепила. Дома на меня никто не давил, и я просто переправил документы в училище. Мой друг срезался на втором туре.


Экзаменаторы не столько даже слушают басни да прозу, сколько смотрят, насколько человек органичен, свободен, велик ли его словарный запас. Помню, мне дали спичечный коробок: «Опиши». Мне это глупым показалось: ну, коробок и коробок. Я его взял да и выбросил. Экзаменаторы расхохотались. Оценили, видимо, непосредственность.


Там учеба пошла. В театры ходили, смотрели на больших мастеров. Тогда казалось: что за ерунда, чем уж они такие великие, и я так могу. И только потом, когда приходишь работать в театр, понимаешь, что ничего не умеешь. А вот их кажущаяся простота и есть высший пилотаж, мастерство, к которому надо стремиться.


— Свердловское училище считалось одним из лучших. А почему?


— Прежде всего из-за педагогов, это были легендарные люди. Атмосфера там была истинно творческой, в ней воспитывались люди, имена которых известны всей стране: Сережа Арцыбашев, например, Коля Коляда. Причем все они не просто состоялись — они пошли дальше, опережая время.


— Вспомните свою первую большую роль в театре.


— После окончания училища мы уехали открывать русский театр в славный казахский город Талды-Курган. Там были ребята и из других городов: получилось, что вся труппа — практически ровесники, не было звезд. Мы с казахским театром сосуществовали в одном здании, играли попеременно по три дня. А роль была из какой-то старой советской пьесы, я уже не очень-то и помню.


Тут какая штука: у такого театра своя специфика. Мы в нашем республиканском годами играем спектакли, у нас большой репертуар и практически постоянно заполненный зал, а в небольших городах существование другое: новые спектакли надо ставить почти каждый месяц. Это как в кинопрокате. Постановка идет пять-семь раз. И все, зритель кончился, уже надо ставить новый. Потогонная система.


— Но ведь это очень тяжело психологически.


— Очень. И качество, наверное, было ужасное. И это неправильно. Но мы научились быстро усваивать текст, мгновенно реагировать на перемены.


— Через 11 лет вы приехали в Уфу. И остались. Как это получилось — вы же кроме Талды-Кургана и в других театрах играли?


— Мы еще в Семипалатинске играли — довольно крупный город, почти русский. Впервые в жизни я там увидел степь. И обалдел — это как море. Насколько хватает глаз до горизонта ровная, как стол, земля. А когда зацветают маки и тюльпаны — вообще глаз не оторвать.


Надо сказать, жена моя (мы в училище познакомились) родом из Октябрьского. И как отпуск, мы на море съездим и обязательно — к моим родным в Свердловск и к ее — в Октябрьский. Прилетали, садились в автобус и ехали по Башкирии. И я все наглядеться не мог: такая кудрявая природа, спуски, подъемы, поля — какое-то райское место. А еще мне нравилось, что отсюда и до моих родных рукой подать. Билет на самолет 13 рублей стоил. Мы поговорили, списались с театром и получили телеграмму: «Приглашаем на просмотр». Опять на самолет, показались, улетели. И снова телеграмма: «Приглашаем на работу, оплачиваем проезд и провоз багажа, жилье предоставляем».


— Коммунизм!


— Так и есть: поэтому, наверное, актеры мобильнее были. Да и мы не были тогда бытом обременены: собраться — только подпоясаться. Поселили в Глумилино, недалеко от театра. В Русдраме шла репетиция «Матросской тишины», мы получили там роли — так и стали уфимцами.

Главный индикатор

— Как вас труппа приняла?


— Очень хорошо. Она, конечно, здесь специфическая: почти все здесь выпускники Уфимского института искусств. Но при этом театр не был, как говорят, «террариумом единомышленников».


— Не один артист жаловался на то, что ныне режиссерам нужны не столько талантливые, сколько послушные актеры. Так ли это?


— Не может быть только театра режиссерского или только актерского. Это возможно отчасти только в кино. Кино — жесткая структура. И там действительно превалирует мнение режиссера: он видит всю картинку в целом, и не актеру ее разрушать. Недаром на съемочной площадке «Андрея Рублева» Быков постоянно сталкивался с Тарковским и в результате роль свою практически создал сам. Как говорят, кино — это клей и ножницы. Сделал 150 дублей, выбрал самый удачный.


Театр же — это здесь и сейчас. Ты доверяешь режиссеру, он советуется с тобой. Спектакль — это не просто техническая вещь: встал, сказал, ушел. Возникает некая аура, которую нельзя потрогать: вдруг ты перемещаешься во времени и в чужое тело. А когда все заканчивается, выныриваешь обратно. Этого не испытать ни в какой другой профессии.


— А выныриваете легко?


— По-разному, это от роли зависит. Бывает, разгримировался, переоделся и ушел. А бывает: сидишь тупо в гримерке, фокусируешься на обстановке и потихоньку возвращаешься. Вроде годами играешь одну роль, но мы живые люди — как ни абстрагируйся, все равно все сюда несешь. Поэтому каждый спектакль — другой. Где-то и ломаешь себя.


В Семипалатинске я перед спектаклем получил телеграмму о смерти бабушки. А мне на сцену, да еще постановка какая-то — разлюли-малина. Такие вещи просто рвут душу на части. К счастью, такое бывает редко. В основном это нормальное существование нормального человека, который занимается любимым делом.


— Когда вы довольны своей игрой?


— Главный индикатор — это, конечно, зрители. Можно думать, как ты гениально играешь, кураж, тебя несет. А краем уха слышишь — в зале нет адекватной реакции. Значит, несло не туда. Тут опыт нужен. В книге Шаляпина «Маска и душа» есть такой эпизод: он пел какую-то арию и плакал. А зал сидит мертвый. Да как же, я переживаю, умираю. А потом дошло: это не я должен рыдать, а зрители.


— О вас в энциклопедии пишут: «актер разностороннего дарования, широкого диапазона, яркого темперамента». Насчет разносторонности — так должно быть у актера амплуа или нет?


— Амплуа существует, но не в том понимании, как это было раньше: комик, трагик, герой-любовник. Сегодня есть внутренняя предрасположенность актера к какому-либо амплуа. Оно присутствует и в самих ролях, особенно в классических пьесах: Счастливцев и Несчастливцев.


Сейчас так уже не сочиняют, поэтому актер должен уметь играть все. Хотя я не люблю выражения «синтетический актер», «синтетический» — значит, искусственный. Кроме того, играешь злодея, значит, надо искать в нем что-то доброе, а играешь героя, ищешь в нем какой-то изъян. Потому что все мы не идеальны. Идеальность будет неправдой. Я играл все: от трагедии до Карлсона, до мистера Уилли в «№ 13» — спектакль шел 10 лет, аншлаги, полный хохочущий зал, а я со сцены уходил только в антракте. У меня было сто листов текста. Как я его выучил — не понимаю.


Сейчас с удовольствием играю Крота в мюзикле «Дюймовочка и Принц». Мы вообще театр немузыкальный, но вот «Голубую камею» Брейтбург впервые у нас поставил. Жесточайший был отбор, весь театр битком набит соискателями. Я долго открещивался от роли: «Я актер непоющий!», а им типаж именно такой нужен был. Ну, спел две строчки какой-то русской народной песни. Меня утвердили. Ох, это было азартно — я же такого никогда не делал.


Конечно, можно почивать на лаврах, ну, сыграть рольку на три слова, чего корячиться. Но у меня даже мысли такой не возникает. Пока есть интерес, азарт, человек живет. Когда наступает равнодушие ко всему, надо ложиться и помирать. Так что, быть может, мой «Гамлет» еще впереди. Пока я надеюсь, чего-то жду, я жив, если эта энергетика пропадет, тогда все: я старик.

Как интересно почистить картошку

— У вас действительно красивый голос. Почему поете так мало?


— Я не вокалист. Не тянет. Пусть это будет моим хобби. Я считаю, надо заниматься тем, что делаешь хорошо.


Я хорошо умею заниматься с детьми, поэтому у меня студии в лицее № 6, в БГМУ и в гимназии № 39 — французский театр. Умею ставить спектакли, позиционировать их: мы на всех конкурсах берем Гран-при. 24 апреля возил своих детей в Марсель. Мы уже в четвертый раз были во Франции. За это мне не стыдно, это я умею. Регулярно выпускаю по два спектакля в год вот уже 20 лет.


— Чему вы учите ваших актеров?


— Знаете, я не готовлю артистов, наоборот, отговариваю: это безумно сложная профессия. Конечно, есть человек десять, которые куда-то поступили, но не это главное: я учу их умению выслушать собеседника, выразить свои мысли, умению сопереживать. Многие мои выпускники работают в самых разных сферах. И все они состоялись. Оканчивают школу, идут в вуз, они и там заметны.


Родители после спектаклей удивляются: «Я не узнаю свою девочку!» Ну, это ли не счастье — когда они по-другому начинают смотреть на своих детей.


Когда-то, в 90-е годы, я начинал работать на радио «Шарк». Проводил массу кастингов: повалила молодежь, которой даже деньги не нужны были, а нужна была слава: чтобы сидеть у микрофона и все тебя слышали. Все давно уже лопнуло, а ребятки мои стали признанными диджеями на радиостанциях.


— Что вам давали эти радиозанятия, вспомним еще и кулинарные программы, обозрения музыкальные?


— А интересно. Я готовить, конечно, не умею. И не надо. Моя задача была — за что руководство поругивало — раскрутить своего собеседника. Чего стоять и говорить только о том, как картошку чистить. «Но это кулинарная программа», — возражали мне. Зато ее смотрели. И сейчас я в магазин захожу — а сколько уж лет прошло, — меня узнают: «Это же вы «Темле» вели!». И «Уфимский тракт», лет десять как закрытый, помнят, все ждут продолжения.


— За то время, что вы работаете в театре, изменился ли он?


— Конечно, он меняется, как и жизнь вокруг. Это изменение не со знаком «плюс» или «минус». Это жизнь. Быть может, раньше было больше пафоса — но тогда была такая манера игры. Как знаменита была Алла Тарасова — сейчас ее невозможно слушать, а когда-то все ахали. Ныне все проще, органичнее.


— Как вы относитесь к экспериментам в театре?


— Спокойно. Ярчайший пример — театр Коляды. Сам пишет, сам режиссирует, у него много пьес и классического репертуара. Его постановки несравнимы ни с чем — настолько у него образный, ассоциативный театр.


Вот сидит в зале тысяча человек, и тысяча человек смотрит один спектакль. Для меня ценно, когда каждый из них видит свой спектакль. У каждого своя ассоциация. Этим и отличаются постановки Коляды. В «Ревизоре», к примеру, сцена покрыта грязью, по которой шлепают артисты. Этой же грязью Хлестаков мажет губернаторшу и ее дочку. Коляду или ненавидят, или любят до конца. Равнодушных нет. И всегда аншлаг. Безо всяких современных технологий.


А в Уфе, к сожалению, «настоящих буйных мало», не хватает смелости на такие постановки.


— Театр — это…


— Артист в театре что делает? Играет. В любом возрасте. Он что, впал в детство? Нет — он занимается творчеством. Творит. Сразу напрашиваются ассоциации с сотворением Земли. Бог тоже занимался творчеством. Не хочу ни в коем случае ставить знак равенства, но и мы делаем то же самое: мы творим для зрителя иные миры.

Опубликовано: 26.04.19 (09:28)
Статьи рубрики Культура
Сцена из спектакля «Легионер».   Сабантуй начинается с юрты.  

Написать комментарий



Вернуться